Год 1999-й. На излёте миллениума французский режиссёр-документалист, художник и к тому моменту уже не такой ярый коммунист Крис Маркер снимает для цикла телевизионных передач фильм.

Он называет ленту «Одним днём из жизни Андрея Арсеньевича», хотя многие и постеснялись бы сравнивать обласканного интеллигенцией эмигранта-Тарковского с заключённым ГУЛАГа. Да и повествует маркеровский телефильм не об одном дне из жизни режиссёра… 

Словом, делать такой реверанс в сторону Солженицына кажется неправильным, даже неприличным, пошлым. Но не нам пояснять французу за mauvais ton. Пока мы обвиняем его в политической неразборчивости, он, распевая марсельезу, машет знаменем и отплясывает на баррикаде. 

Да и сравнение кажется поспешным только на первый взгляд, поскольку Маркер, будучи большим любителем русской литературы, не мог не знать, что «Один день Ивана Денисовича» повествует не о физическом заключении, но о духовном.

Тарковский, конечно, не был несвободен духом. Вообще же надо воздать должное силе его духа, так старательно вытесняемого за скобки ещё до эмиграции (речь о неприятии фильмов, ограничениях проката, насильственном урезании лент). Но как и любой оторванный от родной земли русский православный человек Андрей Арсеньевич не мог не страдать по Родине. Об этом, впрочем, написано достаточно…

Вообще же, со стороны кажется, что «Один день из жизни Андрея Арсеньевича» – это лишь познавательный рассказ о Тарковском посредством анализа поэтики его картин. Но по ходу дела Маркер расширяет разговор о русском художнике до личного и очень откровенного послания.

Так ведь бывает, что человек со стороны, человек иной культуры может посмотреть на чуждые ему феноменальные национальные проявления менее замутнённым взором? Если принять на веру, что так зачастую и происходит, то, пожалуй, послание Криса Маркера Андрею Тарковскому является одним из самых красноречивых примеров.

Впрочем, взгляд Маркера не был незамутнённым. Отнюдь. По утверждению его дочери, французский режиссёр «придавал России первостепенное значение в духовном развитии мира. Он был неподдельно внимателен к славянской душе»[1]. Недаром дочку зовут Маруся, а не Мария. Или Мишель.

Такие почести своей нации далеко не каждый русский философ воздавать будет, а тут мессианскую природу русского человека утверждает и признаёт француз. И в том, как мне кажется, немалая заслуга впечатлявшей Маркера русской истории, в которой несложно разглядеть такие кульбиты, которые могут быть под силу только решительному и творческому народному духу.

Маркер был леваком до конца жизни. В разные периоды жизни он восхищался и советской моделью социализма, и учением Мао. Но несмотря на это, он отдавал должное и духовной природе человека. В поисках отражения души он заглядывал людям в глаза. А в глаза русских, если верить монологу из фильма «Если бы у меня было четыре верблюда» он любил всматриваться так же, как в глаза евреев.

Что же обнаружил он в глазах Тарковского, лежащего на смертном одре?

Даже несмотря на описанное выше, интерес Криса Маркера к фигуре Андрея Арсеньевича всё ещё можно обусловить лишь формой эстетического почтения и завороженности. Таким же образом, например, он любил слушать православные песнопения и иконы, хотя «никогда и не присягал православию»[2].

Но Маркер искренне любил Тарковского, как любил и нашу культуру. На его глазах русская душа воскресала из пепла, и Андрей Арсеньевич был провозвестником этого духовного восстания русского человека, раньше многих других вновь обратившимся к созерцанию жизни, а не её поспешной переделке. Для Маркера, который с ручной камерой гонялся по всему земному шару за разгорающимися революциями[3], меняющими мир, главная – духовная – революция была явлена в Тарковском.

Ведь как вполне последовательный левак Маркер сознавал, что на руинах (оставшихся как после успешных, так и не очень успешных революций), нужно воздвигать что-то новое, говорить новое слово, обращённое, если использовать терминологию Бердяева, уже не к царству кесаря – материальному миру, но к царству духа, которое единственно только и может пробудить творческий, созидательный характер нации.[4]

Тарковский, если говорить простым языком, был слишком духовным, точнее даже одухотворённым для той, по преимуществу, казённой среды, в которой ему приходилось жить и работать.

И пока в своих фильмах Андрей Арсеньевич расплывался в медлительном созерцании «творений божьих», пока подчинял судьбы героев сверхъестественной воле и восхищался «Троицей» Рублёва, в стране царил застой.

Советский человек, заставший «развитый» социализм, терял идейные ориентиры.[5] Русскому человеку требовался духовный ренессанс, и только редкие люди, в числе которых был и Андрей Тарковский, приходили к нему. Но мы знаем, что случилось с ним, рискнувшим одухотворять жизнь других средствами подвластного ему искусства.

Если возвращаться к названию фильма Криса Маркера, то оно уже не кажется таким неуместным и пошлым. «Один день Ивана Денисовича» ведь действительно не про физическое заключение, но про духовное. В таком заключении пребывал и Тарковский.

С той лишь разницей, что Андрей Арсеньевич-таки смог вырваться из него и до самого конца жизни отдавать всего себя служению тому, во что верил, а вот Иван Денисович – очень-очень вряд ли.