Спальный район уже начало клонить в сон, я шёл, срезая углы, по вечерним тропам мимо школьного стадиона.

На мне были наушники – две белые капельки, – но в них ничего не звучало: я переписывался с потенциальным гостем телепередачи, которая состоится в понедельник. Может, потому это и случилось: восприятие было обострено, и я начал уже издали замечать склоняющегося в мою сторону мужчину средних лет и отчётливо, метров за 10, уже слышал, как он обращался ко мне.

Мы сблизились, он попросил зажигалку, чтобы прикурить потухшую половину сигареты, которая лежала у него между губ. Он был нетрезв, хотя говорил вполне отчётливо, разборчиво.

Когда дело было сделано, я с чувством выполненного долга собирался идти дальше.

– Как тебя зовут? – неожиданно прозвучало от худощавого мужика, который уже вновь сладко потягивал полуживой тонюсенький кент (совсем не вписывавшийся в его образ; видно, стрельнул до этого у кого-то).

– Арсений.

– Владимир Владимирович, – с каким-то апломбом и лёгкой ухмылкой произнёс мужик.

Что это было? На вид, мой чёрт из табакерки не был настолько старше, чтобы ожидать от меня уважительного обращения по имени-отчеству. Тогда что? Детектор дебилоидов, которые ответят на его ухмылку и забавное совпадение? В любом случае, я не подал виду.

– Очприятно, – мы пожали руки.

Его слегка смещённое из сустава запястье рассекал шрам, с наружной стороны, неглубокий, но доходящий до середины кисти.

– Подожди, Арсений, – мужик чего-то хотел. Лицо его было худощаво, голова вытянутая. Он был не слишком высок, но худоба всё равно казалась нездоровой. Особенно на фоне глаз – ярко-ярко синих, каких я почти не видел. Насыщенный синий его больших глаз оттенял нездоровье худого лица. Белки́ были исполосованы неровными красными дорожками, которые лишь усиливали контраст с синевой радужки. В тот день он либо стрелял много курева, либо много плакал.

– У меня дела, – пролепетал я. Но вялая попытка убеждения не удалась. Да и не был я похож на человека, у которого «дела», поэтому, чуть ли не перебивая, мужик более настойчиво произнёс:

– Нет, Арсений, подожди пожалуйста.

Владимир не был похож на попрошайку, с какими я много раз сталкивался. Его пьяный мозг чего-то хотел, но точно не милостыни и точно не позвонить. Тем более нельзя было предположить, что у него проблемы с головой.

Внешний вид его оставлял желать лучшего, но только с эстетической точки зрения: синие джинсы, серая футболка с принтом, невыразительные башмаки, висящая сзади на поясе барсетка, – всё было в нормальном состоянии.

В воздухе между нами повисло напряжение. Люди ходили где-то далеко, вдоль школьного забора, а не как обычно по тропинке с кустами сирени по бокам, где мы стояли с мужиком. Как назло. И всё-таки я поддался:

– Что случилось?

Владимир Владимирович медлил с ответом, изучая моё лицо.

– Арсений, у меня ничего не осталось...

– Я пойду, Владимир, правда...

– Нет, подожди, выслушай меня, – вновь с напряжением в голосе произнёс мужик.

Я начал демонстративно медленно вытаскивать капельки наушников из ушей, готовясь чуть что дать ему поддых. Ну, или просто убежать, не посеяв по дороге хотя бы дорогие джибиэльки. И то, и то было бы, впрочем, неудачным сценарием: Владимир, хотя и был худощав и в тот момент нетрезв, драк за жизнь повидал явно больше меня (то есть всяко больше одной) и пережил бы мой ненатренированный апперкот. А ещё на мне висели две сумки – я перевозил вещи в квартиру. Шансы на успех околонулевые.

– Дай свою руку, – сказал он и на упреждение, не дожидаясь ответа, протянул для нового рукопожатия свою травмированную правую. – У меня ничего не осталось, у меня рука не работает даже.

Рука у него работала хорошо, рукопожатие крепкое, безымянный палец украшало золотое кольцо. Да, большие тяжести он не потаскает, но общее её состояние было очень далеко от того, что он обозначил как «не работает».

– Люди и с более серьёзными травмами выкарабкивались, – общие слова якобы поддержки вывалились из моих уст. Владимир издал смешок и отмахнулся.

– Осколок? – указал я на руку.

Он не хотел об этом говорить.

– У меня никого и ничего не осталось. Я только вот с похорон...

Принудительный односторонний обмен интимностями вгонял в ступор. Рот не мог выпалить в ответ ничего, кроме банальных: «Плохо», «Отстой», «Сочувствую». Он, вероятно, желал, чтобы мы завалились в пятак или магнит, взяли пузырь и оприходовали бы ближайшую к нам скамейку в целях задушевного разговора.

– У меня медаль за заслуги перед отечеством, – сказал, наконец, мужик.

Вот она – зацепка!

– С какого вы направления? – я решил воспользоваться случаем и поговорить о чём-то более предметном, нежели бессмысленно толочь заупокойные мысли в ступе личной жизни моего собеседника.

Владимир проигнорировал вопрос, пытаясь вернуть разговор в прежнюю заунывную колею:

– У меня нет будущего...

– А на гражданке?

Его позабавило моё предположение. Он сразу понял, что я не имею никакого представления ни о его положении, ни о чувствах, вероятно, большинства тех людей, которые сейчас вырываются обратно в мирную жизнь.

– Я завтра снова уезжаю.

– Куда?

– С...р... – неразборчиво, в себя, проговорил Владимир. В этот момент он уже сидел на корточках передо мной: стояние на месте напомнило телу о скопившейся усталости в конечностях. Ну или пришло время для нового, явно задержавшегося возлияния. Поэтому расслышать его слова было практически невозможно.

Сознание тут начало рисовать карты продвижения ВС РФ, которые я видел недавно, и я пытался вспомнить названия населённых пунктов, вмещающих в себя это неразберимое «С...р...» Но сдался и переспросил.

– Сирия. В Сирию меня отправляют, – более отчётливо сказал Владимир.

– Вам там нечего делать, – быстро предположил я.

– Нечего, да, а государство вот по-другому решило, отправило меня туда.

– Ну хоть не против братьев выступать, – попытался поддержать я, не удостоверившись, считает ли он людей по ту сторону Днепра своими братьями.

По его реакции было понятно, что ему в любом случае не принципиально, против кого выступать.

– У меня вот награда за заслуги перед отечеством есть, и чего? – отчаянно заметил Владимир.

– Это славно.

– Ну, для тебя это славно, а мне вот как-то от этого ни горячо, ни холодно, – он замолчал, уставив на меня взор своих ярко-синих глаз, потом продолжил: – Государство о нас мало думает.

– Лучше полагать, что и вовсе не думает, – подхватил я, намереваясь также добавить, что без ожиданий значительно легче жить. Но закончил: «легче жить» – это не про Владимира, которого завтра вновь командируют.

Он продолжал сидеть на корточках, напряжение сменилось неловкостью. Сам садиться я не был намерен и стоял прямо перед (и, получается, над) ним, дожидаясь, когда его отпустит. Он старался смотреть на меня, но чаще я видел русую макушку его головы, малость опущенной вниз.

– Арсений – такое замечательное имя... – мужик вновь потянулся к моей руке. – Дай ещё раз посмотреть.

Под моим уже искренне сочувственным и снисходительным взглядом он начал изучать ладонь, ощупывать глазами линии судьбы.

– Вот кого-кого, а гадалку в вас я не ожидал узнать, Владимир, – шутка, обнажив моё смущение, вырвалась из уст. Защитная реакция. Он тоже посмеялся.

Мужик восхищённо, иногда поднимая на меня глаза, оглядывал ладонь, соображая внутри себя какие-то выводы и пытаясь найти слова для их описания. Его рот скривила чистая улыбка, он повёл головой в стороны, будто радуясь за меня. Но так и не сказал, что вызывало в нём эту смесь восхищения и удивления. Руку он отпустил.

Владимир издал нечленораздельный звук, из которого можно было собрать только радостное и даже завистливое «нуваще...» Влажная линия начала разрезать покров его щеки, и он спросил: – Почему я плачу?

– Разве может случайный прохожий ответить на этот вопрос?

Он, наконец, встал. Открывшись свету, его лицо представляло уже не ту неприглядную картину, когда мы только встретились. Оно стало ещё ужаснее. Это было лицо русского мужчины. Глаза из-за слёз раскраснелись сильнее, все морщины стали более явными, но он старался сохранять улыбку. Мало сказать, что его лицо стало походить на поле боя. Это было тлеющее последними эмоциями пепелище после жестокого сражения.

– Всё закончено для меня. Но поеду и, глядишь, ещё пободаюсь.

– Пободаться – чем не цель? – я попытался подбодрить Владимира.

– Да я там всех угандошу.

Я промолчал, после чего мы распрощались. Напоследок он сказал, что я крутой парень и что всё у меня будет.

В общей сумме мы говорили минут 20. И только по их прошествии я понял, что не сказал ничего по-настоящему ободряющего этому перекроенному жизнью, до жути одинокому человеку.

А надо ли было?

* Роскомнадзор настаивает, что специальная военная операция в Украине не является войной