Темнота, гниёт солома.

Ржавый колокол молчит.

Крыши нет, да нет и дома.

Сердце как набат стучит. 

Тонино Гуэрра

ЧАСТЬ 7. ВЛАДИМИР

Свои первые планетарные звёзды я увидел в старой церкви на Войково. Помню, начало весны. Мы с дедом прогуливаемся по центру. Как обычно, мой дед улизнул от бабушки вместе со мной. И где-то ближе к Октябрьской революции он, как обычно, попросит меня остаться возле магазинчика и подождать. Чего толпиться, действительно. Выйдет дед довольный, умиротворённый. 

— А хочешь в планетарий пойдём?

— Давай. А что там показывают?

— Звёзды, там показывают звёзды.

Я не поверил, что днём кому-то могут быть видны звёзды.

— Спасибо за просмотр, не забывайте свои вещи.

Я толкаю локтём отца.                                

— Пойдём, уже закончилось.

Мы выходим из церкви под прохладный июльский дождь. Мы семьёй не на Войково, во Владимире, укрылись от ливня в старом церковном планетарии. Когда-то и его от туда перенесут под другой купол. На улице мы единственные под зонтиками. Местные здесь почему-то всегда без них. Это единственный город в России, где так спокойны под дождём, будто предугадать его, узнать заранее – неправильно. 

Фотография Егора Сомова из Владимира

Мы спускаемся по улице вниз. Из дымного заведения приятный запах табаков утекает на улицу, в пустой свежести дождя появляются точные цитрусовые, пышные бисквитные ароматы. Мы переглянулись с отцом. Мама замерзла, поэтому мы без труда уговорили её сесть покурить. На выбор нам предложили стандартные табаки, пиво и чай. За большими окнами зеленый город и люди, признающие право дождя намочить их. Мы курили, вспоминали давно прошедшее.

— Голос у диктора в планетарии так похож на голос моей учительницы физики, она была женщиной спокойной, рассказывала монотонно, если бы я физику не любил, я бы ничего не знал.

Отец курил с восьмого класса, физичка позвонила его маме и рассказала. Мама, теперь уже моя бабушка, ответила: я знаю, я сама ему покупаю сигареты. Курил он лет 25, потом сигареты подорожали и он бросил одним днём. Больше не выкурил ни одной. А лет семь назад он принес домой кальян и мы иногда дымно курим на кухне.

— Ты хотя бы что-то помнишь, я физику не помню, да и учителя не помню, учила физику, но она не давалась мне совсем.

Мама курит кальян как раз с тех пор. Видно, что курительный навык не был сформирован в юности. Она забавно выдыхает дым, будто хочет его выдуть без остатка.

— А еще у нас в Колоднянской церкви раньше был кинотеатр, а не планетарий, как здесь, мы там по копеечным билетам фильмы после школы смотрели.

Для меня Владимир во многом был интересен из-за тех малых, но всё же сохранившихся фрагментов работ одного большого мастера, с которого началась русская живопись. Рублёвский стиль я познал еще в смоленской галерее перед Рерихом. А потом я увидел картину Тарковского. Я не поверил, что фрески могут быть настолько прекрасны.

Фотография Егора Сомова из Владимира

Мы расплатились за паровые коктейли и ушли. Ловко во Владимире придумали новое блюдо. Но цена в 450 рублей за паровой коктейль оправдывает все ухищрения. С неба падала радуга на Большую московскую, где прикрыты строительными лесами Золотые ворота.

Надо мной «Страшный суд», он совсем иной, почти без красок, без того объёма, что в Сикстинской капелле. Этот суд действительно может страшить, ведь он тихий, озаряемый светом одной свечи. Такой суд свершится над каждым, суд Микеланджело же свершится только под органное дыхание, под арии лучших в мире голосов. 

Обычных людей так не провожают. Обычные люди всегда уходят в тишине. Оттого становится яснее, почему под оперное пение жены Михаил Александрович Врубель представлял себя вместе с Микеланджело, летающими под сводами капеллы. Потому что невозможно помыслить, как писать суд Андрея Рублёва. Вероятно нужно на время перестать слышать вообще и обратиться к Иоанну. 

Над нами в Успенском соборе просияло разрешение на надежду – нас кто-то да простит. Перестать бы слышать хоть на немного. И вот ты совсем один перед вечностью, здесь можно в неё осторожно заглянуть. Там кого-то провожают в рай, кого-то судят, здесь тихо и светло. И немного тоскливо. Вообще звёздное небо в храме – это может и неплохо. Для многих это было первым прикосновением к прекрасному, к далёкому. Это ведь было в церквях. Будь я тогда пятилетним перед фресками Андрея Рублёва, что бы я понял? Может быть, понял всё.

Андрей Тарковский был прав, настолько прекрасные фрески существуют.

Мы выходим из Успенского собора. Вокруг тихо. Небо одноцветное, бесконечное. Во Владимире из зелени старых улиц видны только купола. Никакого движения. Я стою и смотрю вверх, вдруг там уже все собрались и ждут. Может здесь когда-то судили Россию? 

У Тарковского был большой друг итальянец. Своей русской жене он писал так: «Когда я смотрю на тебя мельком, я смотрю на тебя по-настоящему». Кажется, на всё самое важное мы смотрим либо мельком, либо всегда невероятно долго, так долго, что это начинает исчезать. Вот упали первые капли.

Вечером возле Золотых ворот поёт фонтан. Воздух мягкий после дождя. На фонтан приходят молодые парни со своими любимыми. Все обнимаются и смотрят на цветные струи. Мы идем в центр города поесть. Владимир маленький, когда-то перевалочный пункт между большими городами. Его главные улицы уходят на большие дороги, а внешне, фасадно он гостеприимен, будто зазывает остаться на ночь-две. 

Фотография Егора Сомова из Владимира

В центре множество ресторанчиков и пивных, в них весело гудят. Совсем не так, как в Ярославле или Костроме. Выпить со встречным легче, но вряд ли вы когда-то вновь ударитесь бокалами в большой России. Всё тут легко и нежно, но на мгновение, которое хочется непременно остановить. 

Мы ели местную говядину. Вкусное мясо со среднерусских лугов. Сочное, с той нужной упругостью, что раздразнивает, провоцируя на укус. Оказывается, здесь производят большое количество мраморной говядины. Владимирцы горды своими бычками. 

Возвратились поздно, фонтан уже не играл. Молча выплескивал свои воды. Ворочался в кровати, не спалось. Всё же этот день заканчивается, но оставить бы его себе ещё ненадолго.

Утром мы смотрели стекло в музее. Дуальный мир стекла витрин и стекла за ними любопытен. Некоторая часть лёгкой промышленности всё же иногда способна сохранять самобытную красоту декоративно-прикладных русских школ. Большинство экспонатов из Гусь-Хрустального. Так мы почти побывали в нём. 

Смотрители увидели в нас редких интересующихся стеклом и рассказывали о каждом предмете. Мне же хотелось узнать, кто пил из этих стаканов, бокалов и стопок, что говорили эти люди и в каких обстоятельствах сталкивали или поднимали свои сосуды. 

Владимир пережил стольких великих людей. Вдруг кто-то оставил часть своей жизни отпечатком на одной из гранях суздальского стекла. Это ведь случайная посуда, а не родовой сервиз, вроде тех, что переживает в шкафах фамилии, государства, нации. В такие тарелки ты смотришь с трепетом, но не любопытством. О них всё известнее даже больше, чем о тебе. А что застала кружка просто владимирского инженера? Наверное, такую же простую, как и город, спокойную жизнь. 

В центре мы застали съёмки кино. Трейлерный городок был оставлен у стен монастыря на парковке. Были перекрыты две улицы, главный герой ездил по ним на американском мышечном автомобиле, вроде это был форд мустанг. В один из дублей актёр крутил колеса на месте и дымил. Большая команда в основном занята главным для кино – созерцанием. Перед новым дублем попросили не снимать. Мы не стали, пошли к машине. Нам теперь ехать в Суздаль.

ЧАСТЬ 8. СУЗДАЛЬ

Уже смеркалось. Долго искали угловой подъезд в трехэтажном доме. Квартира оказалась в странном районе. Вокруг поля и одна дорога. Но это уже был город, просто не центральный район, до которого идти меньше десяти минут. Я сижу на кухне. Из окон вид на поле, будто это окончательно, навсегда – последний построенный здесь дом. 

Я вышел пройтись вдоль поля, подышать июльским вечером. Воздух чистый, совсем неплотный, будто такой же рыхлый, как и поля. Обычно, такой воздух в городках-крохах. Я впервые видел многоквартирные дома рядом с большим полем. Увидеть бы здесь ещё чью-то проходящую жизнь, как маленький человек выбегает в поле играть, потом повзрослее он в поле прячется покурить, уже взрослый уходит подумать о своём. Я пошёл обратно к домам.

Фотография Егора Сомова из Суздаля

Возле магазина девочки подростки обсуждали свой восьмой класс и к кому они завтра пойдут на квартиру. 

— У Пашки хорошо было в тот раз, но Тимур козёл лапал меня весь вечер. Но я уже после того раза не хочу с ним ничего.

— Да он тупой, б***дь, зачем его вообще зовут.

А может стать совестливо за наблюдением чьей то жизни. Мне захотелось купить себе баночку кваса и опять уйти в поле. Бесцельно бродить, притаптывать землю, смотреть на луну. Но я выпил квас по дороге до дома и пошёл спать.

Мы стоим на бугре перед излучиной реки. Солнце заходит. На бугор постоянно поднимаются люди, они недолго постоят и спускаются вниз. По реке плывет обзорный кораблик. На другом берегу красивые цветы фигурно высажены в слова признательности к городу. 

Все туристы поднимаются на бугор и спускаются не со стороны реки. А суздальские пацаны сбегают с бугра в реку. Мы, как туристы, сходим там, где положено, исходя из этих негласных договоренностей. Внизу возле реки есть несколько ресторанчиков, почти тут же, по правую руку, площадь с биржей и торговыми рядами, церковь. 

Если развернуться и пойти назад к бугру, уйти от него в противоположную сторону метров на сто пятьдесят – там устроены ярмарочные ряды, и там же катают на лошадях. Это и есть почти весь Суздаль. Но после первых трех кругов вокруг всего городка из него совсем не хочется уезжать в новое место. Здесь есть притягательная простота жизни, вокруг которой можно проходить всего себя. Кажется, здесь всё основательное, со своим особым укладом. И этому укладу поддаёшься. Раз всё так, и я буду так.

В одном из ресторанчиков мы заняли столик. Закатный свет растопленным маслом разлился по реке. Он слегка дрожит на воде и совсем скоро утечёт в новый день. Нам подают пирожки и уху. Пирожки были настолько хороши, что про уху ничего и не вспомнишь.

Фотография Егора Сомова из Суздаля

Красные стены Спасо-Евфимиевского монастыря едва прикрывают высоту множества куполов. Внутри стен ещё более тихая жизнь. Здесь вполне могли бы жить павлины. Внутри всё аккуратно, без излишеств. Здесь есть небольшая пекарня с красивой выпечкой. Внутри звонница, и с неё звонарь успокаивает души всех тех, кому здесь не повезло когда-то оказаться. 

Тюремные казематы выбелены, невысоки, кажется специально приземисты. Церковь, монастырь и собор устремлены вверх. А тюремное здание ближе к земле. Здесь нет того карательного размаха, какой когда-то был в Крестах, здесь нет такой отрешённости, как в навечно покинутых Соловецких островах. Здесь самая непростая тюрьма из всех. Потому что она так близко граничит со спокойной жизнью маленького городка, она вшита в эту жизнь.

В военные годы здесь пытались образцово содержать военнопленных, преимущественно итальянцев, испанцев и португальцев. Были здесь и немецкие офицеры. Их привозили, купали в банях и разводили по камерам. Итальянцы, когда впервые увидели баню отказывались в неё идти, думали, что это душегубка. Но всё же их помыли.

Удивительно, что русское сердце невероятно трепетно относится к справедливости. И за пленных немцев не переживаешь, послезнание успокаивает – их судили, и многие вернулись, через десятки лет, но всё же вернулись домой. Может быть, не так плохо, что самое несправедливое по отношению к простым русским людям случалось за стенами бывших монастырей? Кто-то ведь простил всем этим охраняющим и решающим. Хотелось бы, чтобы это было так. После прощения можно навсегда забыть и оставить в этих тюрьмах совести тех, кто ступал туда только для привода новых. 

Фотография Егора Сомова из Суздаля

«Здесь густую русскую грусть можно резать ножом и намазывать на монастырский хлеб». И вправду. В этих города такая тихая жизнь, потому что эта земля помнит долгие мучения. В шестистах километрах западнее умирали под снарядами пушек, орудий, пуль и умирали миллионы. Там всё было быстрее, понятнее. Была граница, за которой смерть. Громкое горе. А в этих белых стенах придавленные люди тянули свои жизни вопреки. Умершие здесь забыты, как неохотно признаваемая ошибка. И если там не было вопроса для чего, то здесь – этот вопрос главный. Он бьёт набатом в сердце. И всё это русская измученная земля. Измученная не одинаково – что становится ясно, когда тайком подглядишь за жизнью. И пусть здесь сейчас лучше, чем когда-либо, но не всегда «Страшный суд» будет для нас писать Андрей Рублёв.

В квартиру мы возвращаемся поздним вечером в сумерках. В Суздале опрятные деревянные дома с мелкоузорчатыми наличниками. На улицах никого. Только стрекочут кузнечики. Какие здесь чистые окна с легкими воздушными узорами. Середина июля, вечер, теплый ветер. Из этих окон непременно надо встречать рассвет. Солнце выкатится из-за поля, и будет новый день. Жаль, что так не сбежал к речке с бугра.